Гусейн Гурбанов

[Звук: ТИК-ТИК-ТИК пишущей машинки. Пыль. Солнце.] КАДР 1. Решётка — БАХ! — открывается. Выходит ШКАФ. Не человек — шкаф. Тяжёлый, как 15 лет невидимых карт лицом к стене. На лице написано: «В настоящее время нахожусь в эмиграции из-за несовместимости моего характера с характером властей». А посадили-то его за что? — ...продал партию пива, которое отдавало мочой! Какого чёрта! Почему отдавало?! Это и была настоящая моча! Он щурится на солнце, будто солнце ему должно триста марок. КАДР 2. А там — Он. Носатый. Худой. Пальцы живут отдельно. Шляпа на затылке. Танцует фокстрот по чужим кошелькам, и у каждого прохожего — рука к карману. Паспорт? — Рост средний, нос греческий, взгляд волевой, чувственный рот, особых примет... не имел... Но карманы ваши уже имел! Шкаф подходит. Два лжеца меряют друг друга взглядом. — Знаю игру. Заберём всё. — А моя доля? — 50%. — Справедливо. — А хочешь 40%? — Хочу подальше от тебя за 100 тысяч марок! И они пошли. И тень их — на два города вперёд. На Лазурный берег, где все носят улыбки напрокат. [Музыка: та-та-та-ТА! Авантюрный свист.] КАДР 3. Высокие ворота. Холодные глаза. Платье цвета чужих денег. Сирена обмана раскладывает пасьянс из чужих судеб и говорит ледяным голосом: — Счёт пришлите в отель. — Счёт на счёт..? — СЧЁТ НА СЧЁТ СЧЁТА! Граф считает счета на своём счету! Это так просто не кончится! Входят двое. В чужих дорогих костюмах, которые сидят на них как изящная насмешка. Свечи — чирк! Стол — зелёный, как бильярд для жуликов. ШЛЁП. ШЛЁП. ШЛЁП. Карты летят. — У меня тузовый покер. — ...У меня тоже. — Держи лицо! В нашем деле главное — не карта, а лицо, с которым её кладёшь! А Носатый уже не держит. Он смотрит не на карты. Он смотрит на Фею блефа. КАДР 4. Тёмная комната. Скатерть тяжёлая. Дух. Блюдце — ВЖИК! — ходит само. Все бледные. Чай стынет. — Кто здесь? А под столом сидит Носатый, давится от смеха и толкает блюдце коленкой! И тут — стоп-кадр. Он смотрит на Фею. Она — на него. Блюдце замирает. Сеанс кончен. Любовь началась. А это хуже краплёного туза. Шкаф понимает: «Настоящий блеф — это когда сам в него поверишь». А мальчишка поверил не в блеф. В неё. КАДР 5. ПОЕЗД! Меняют костюмы на полном ходу! Проводник в шоке! ОТЕЛЬ! — Сколько стоит номер? — Если с паспортом — сто марок, если без — триста! — А если без марок? БАР! — Что будешь пить? — Половину двойного виски! КЛАДБИЩЕ! Фальшивое! Парик! Графиня! Поп! Пистолет с огромными дырами! — Скажите, это тот пистолет, пули которого делают огромные дыры и разрываются внутри? — Да, ты угадал. — (Сирене) Мне нравится эта идея! Когда начинаем? — Немедленно. — (видит пистолет у виска) Может, можно побыстрее?! И всё это — «Это так глупо, что может сработать!» И ведь работает! Потому что «Легче всего люди верят в самое невероятное». КАДР 6. Все карты на столе. И выясняется — Шкаф обманывал Носатого. Тот — его. Сирена — обоих. А Фея с испуганным ртом — всех троих! У неё в чулке карта, которой нет ни в одной колоде мира! Денег нет. Они испарились. Как сухой песок. Пустой дом. Открытое окно. Силуэт Сирены. А по пыльной дороге в СИ-НЕ-Ю-ЩИЙ ЗАКАТ уходят двое. Один — тяжёлый, как шкаф с памятью. Второй — лёгкий, шляпа на затылке, идёт вприпрыжку, насвистывая. Той самой, Челентановской улыбкой. И между ними — 15 лет тюрьмы, одна краплёная колода, одна женщина и фраза, которую каждый произносит по-своему: «Не надо судить о музыке, пока не кончится концерт». Концерт кончился. Свет в зале включился. А вы сидите и понимаете — Вы только что снова были там. За тем столом. И тасовали. И вам чертовски нравились ваши карты. И подумали, что всё в этом мире — блеф. Кроме блефа.

Повествование о Воде Она видит нас в самую беззащитную пору. До первого слова. После последнего имени. Правит — унося то, что мы не смогли унести. Омывает первый рассвет тела. И последнее прощание любви. Стоит молча у обоих ворот жизни. Смывает слёзы — не спрашивает, о чём. Смывает кровь — не спрашивает, чья вина. Смывает стыд, который прятали даже от себя. Пыль чужих дорог. Гарь сожжённых домов. Соль бессонных ночей, которым никто не вёл счёта. Уносит. Уносит. Уносит. И никто — ни разу — не спросил: А тебе не тяжело? Не помнит зла. Не потому что милосердна. Это проклятие её: видеть всё — не имея права вспомнить. Уносить горе — не смея оплакать. Хотела бы запомнить. Хоть того, кто умылся последней каплей и прошептал: «Спасибо». Но она — вода. Течёт дальше. И ничего не берёт с собой. · Иногда ночью капает из крана. Думаем — протекает. Нет. Плачет. Кап. Кап. Обо всём, что не может вспомнить. · Придите к ней. Принесите то, что несёте. Она унесёт. Не осудит. Забудет. Это её древнее дело. Её скорбь. Её любовь. Только — когда будете умываться, вспомните о ней. Хоть на одно мгновение. Она оплакивает всех. А её — не оплачет никто. Alın Ak / KaJe MeG

В одном большом городе, где крыши шепчутся с облаками, а лестницы ведут вниз, жил Малыш. Его мир был идеальным. И от этого — невыносимо пустым. В этом мире всё было расставлено по местам: от чашек до ожиданий. Взрослые не были злыми. Просто их любовь шла через фильтр «сейчас не время» — и от этого становилась почти невидимой, как свет далёкой звезды. Одиночество в таком доме прячется не по углам. Оно прячется в тишине между фразами. В слишком ровном «всё в порядке». В том, как никто не замечает, что тебе просто хочется, чтобы кто-то сел рядом... и не требовал ничего объяснять. Вещи не умеют слушать. Но там, на самой вершине, за старой кирпичной трубой, жила совсем другая физика. Там была жизнь — лёгкая, пахнущая корицей, ветром и тёплыми плюшками. Там жил Карлсон. Маленький, пузатый, хвастливый и совершенно невыносимый. Чудо, которое умело из пустяка делать праздник. Стоило нажать кнопку на животе, как за спиной просыпался рой солнечных пчёл. И все земные «нельзя» и «не фантазируй» оставались внизу, в пыли. В тот день небо было вымыто морской водой. Малыш смотрел в окно и думал, как гулко бывает одиноко даже в самой уютной комнате. И тут из-за трубы вынырнула комета. — Привет! — крикнула она, зависнув на уровне подоконника. — Я прилетел вовсе не из-за тебя! Просто на крыше стало скучно. Ну и вид отсюда — отличный! В его нарочитой небрежности было самое честное признание: «Мне тоже хотелось, чтобы кто-нибудь оказался рядом». И с этого «отличного вида» началась их тайна. Полёт у Карлсона был не гладким. Он вилял, кренился, ловил воздушные ямы и хохотал. Воздух для него был живым — упругим, он сопротивлялся и обнимал. Малыш сначала вцеплялся в его рубашку. А потом понял простую истину: падать не страшно, если рядом тот, кто знает, как снова подняться. Небо оказалось не фоном. А пространством, где можно жить. Здесь можно было кричать, смеяться, ошибаться — и всё это не было «неправильно». Небо не судило. Оно просто давало голосу место, чтобы стать собой. Они строили крепости из подушек и устраивали чаепития на самом краю карниза. Для Карлсона ерунда и была главным веществом счастья: капля джема на скатерти, солнечный зайчик в волосах, тень от флюгера. А потом вечера становились длинными. Город зажигал внизу тысячи огней, как тонущие маяки. И они садились на край, свесив ноги в гудящую пропасть. И тогда Малыш понял, что тишина бывает разной: Есть тишина вещей — тяжёлая, когда предметы сговорились молчать и давят этим. Есть тишина полёта — звенящая. В ней слышно, как ветер трогает черепицу и как бьётся твоё сердце, потому что рядом — живой. И есть тишина между ними — полная, как пауза в хорошей песне, когда слова уже не нужны. Карлсон ворчал, что звёзды сегодня слишком важные, и предлагал им подмигнуть. А Малыш улыбался. Он понял: воображение не уводит от жизни. Оно — как фонарик в тёмной комнате. Мебель та же, но вдруг видно, что комната — не чужая. И не пустая. И чудо — это не гром и молнии. Иногда чудо — это тихое, надёжное жужжание за окном. Запах корицы. И голос, который говорит в темноте: «Не бойся. Я здесь. Давай просто посидим на краю. А потом, если захочешь — полетим». Alın Ak / KaJe MeG

Сцена с падением и гипсованием в "Бриллиантовой руке" была снята у нас в Баку на старинной улице в древней крепости Ичеришехер"

Простак Простаков не лечит — так можно и покалечиться ещё раз! Наш «гипс» исключительно кинематографический и душевный. С уважением к Вашему юмору и, естественно, к Вам!

Трактат О той, что держит нас и молчит --- **I.** Ты никогда не смотришь вниз. Идёшь — и не видишь её. Смотришь вперёд. В экран. В небо. В узел собственных мыслей. А она — под тобой. Всегда. Держит. Несёт. Не просит, чтоб ты заметил. Земля — это то, на чём всё стоит. И потому — невидима. Как фундамент, когда живёшь в доме. Как воздух, которым дышишь. Как мать, что всегда рядом — и потому незаметна. Земля не видна, потому что она — везде. А то, что везде, — не замечают. --- **II.** Она даёт всё. Каждое зерно, что ты ешь, — из неё. Каждая капля, что пьёшь, — прошла сквозь её тело. Каждый вдох — её воздух, её деревья, её лёгкие. Она кормит. Поит. Дышит за тебя. Держит, когда стоишь. Принимает, когда падаешь. И примет, когда ляжешь в неё навсегда. И не просит. Ни спасибо. Ни платы. Ни даже взгляда. Вот в чём её величие. Вот в чём наша слепота. --- **III.** Земля помнит всё. Все кости. Все корни. Все семена, что ждали тысячу лет. Все слёзы, что упали в почву, и никто не увидел. Все шаги, что прошли по ней и забылись. Она — хранитель. Не книг. Не слов. А того, что было до слов. Первой травы. Первого дождя. Первого шага первого человека, который не знал, куда идёт. Земля помнит. Даже когда мы забываем. Особенно тогда. --- **IV.** И мы делаем с ней всё. Режем. Копаем. Жжём. Травим. Заливаем бетоном. Заваливаем мусором. Выжимаем, как выжимают то, что не жалко. А она молчит. Не кричит. Не проклинает. Не уходит. Куда ей уйти? Это её дом. Единственный. Она не может уйти из собственного тела. И терпит. Залечивает, где может. Где не может — остаётся шрам. Но она не мстит. Она не умеет. Она умеет только расти. Только держать. Только давать. Это и есть любовь. Такая, какой мы не умеем. --- **V.** А мы теряем то, что не вернём. Запах дождя на сухой земле — ты помнишь его? Тот запах, от которого хочется жить. Это не химия. Это голос земли. Её дыхание. Звук ветра в пшеничном поле. Не в городе. В поле. Где ветер идёт волной, и колосья кланяются, и кажется — земля дышит. Холодная вода из родника. Босые ноги на траве. Глина в руках. Запах свежевскопанной земли весной. Это не «природа». Это не «ресурсы». Это — язык земли. И он становится тише. И однажды мы поймём, что забыли слова. И некому будет повторить. --- **VI.** И вот что страшно понять: Мы не отдельные от земли. Мы — из неё. Наши кости — её минералы. Наша кровь — её вода. Наше дыхание — её воздух. Наша плоть — её почва. Мы не живём на земле. Мы — земля, которая встала и пошла. Которая научилась думать. Которая научилась любить. Которая научилась забывать, откуда она. Когда мы раним землю — мы раним себя. Не метафорически. По-настоящему. Мы режем собственное тело и удивляемся, почему болит. --- **VII.** Земля переживёт нас. Она видела, как приходили и уходили те, кто был до нас. Как вырастали леса и становились пустынями. Как реки меняли русла. Как целые народы ложились в неё и становились травой. Она переживёт и нас. Но какой она будет? Не в этом вопрос. Вопрос в другом: будет ли она помнить нас? И если да — то как? Как детей, которые любили её? Или как тех, кто взял всё и не сказал спасибо? Земля не мстит. Но земля помнит. И шрамы остаются. Надолго. Может быть, навсегда. --- **VIII.** И вот что защемит. Земля не закричит. Не обвинит. Не потребует. Она просто станет тише. Меньше птиц. Меньше рек. Меньше дождя. Меньше того запаха, от которого хотелось жить. И это будет не гнев. Не наказание. Просто — убывание. Тихое. Медленное. Как уходит вода из пересохшего русла. Как уходит голос из того, кто долго молчал. И однажды мы проснёмся, и будет тихо. И мы поймём: это тишина не покоя. Это тишина утраты. И некого будет спросить. Потому что земля не скажет. Она умеет только держать. И молчать. И давать. Даже когда давать уже нечего. --- **IX.** Так сделай одно. Сними обувь. Встань на землю. Почувствуй её. Холодную. Тёплую. Живую. Возьми горсть почвы. Понюхай. Это не грязь. Это тело мира. Это то, из чего ты сделан. Это то, что держит тебя и примет тебя. Поблагодари. Не словами. Просто — заметь. Просто — вспомни, что ты не один. Что под тобой — та, что была здесь до тебя и будет после. Та, что кормит и держит и молчит. Пока она ещё пахнет дождём. Пока в ней ещё поют. Пока она ещё дышит. Потом будет тише. --- *Alın Ak / KaJe MeG*

Жил Простак. Такой обычный и такой добрый, что мир его почти не замечал. Не имеет значения. Простак не воровал. Не хитрил. Не строил планов. Он просто жил — тихо, вежливо, с добрыми глазами. И мир решил, что его можно не считать. Это была ошибка мира. Сломал руку. Гипс. Неловкость. Но в этой истории сломанная рука — не беда. Гипс простого человека, который едет домой и ничего не подозревает, — это тайник. Для жуликов. Они профессионалы. Знающие сто способов украсть. Но они не знали ни одного способа украсть у человека, который не догадывается, что у него что-то есть. В их инструкции такого пункта не было. Простак же ходил с целым состоянием в руке — и переживал, правильно ли заполнил документы. Не прятался. Оглядывался — как тот, кто боится наступить кому-то на ногу. Не бежал, потому что ему не от чего было бежать. Нельзя убежать от того, о чём ты не знаешь. Прислали за кладом Роковую. Красавицу, от которой голова теряется. Всё было по инструкции. Улыбка. Подход. Произнесение нужных слов. «Не виноватая я! Он сам пришёл!» Но Простак не приходит просто так. Был. Вежлив. Добр. И таким остаётся всегда. И этого хватило, чтобы план жуликов пошёл по швам. «Шеф, всё пропало!» «Где-то на острове, на острове невезения…» Но остров невезения был не там, где Простак. Остров невезения был там, где жулики. Потому что невезение — это когда ты всю жизнь учишься воровать, а потом пытаешься украсть у человека, который не знает, что богат. «Я не трус, но я боюсь». И в этом — вся правда. Простак наш не был героем. Он боялся. Но оставался собой. Потому что смелость — это когда не боишься. А доброта — это когда боишься, но всё равно не становишься злым. Вот в чём тайна. В ваши сломанные места. Раны. Трещины. Гипсы. Пытаются положить. Схемы. Планы. Клады. Но у Простаков их невозможно забрать обратно. Слабость их — сила. Простаки играют в совсем другую игру. В булочную на такси не ездят. Игра эта наша — не ноша. А сокровище. Alın Ak / KaJe MeG

ПРОТОКОЛ 1001-й НОЧИ Протокол требует абсолютной непрерывности. Он не работает, если оборвать его хотя бы на день, и не усыпляет, если давать урывками. Требования к длительности Не 40 дней. За 40 дней тиран внутри нас лишь засыпает. Не 40 сеансов и не курс антидепрессантов на полгода. 1001 ночь. За этот срок тиран перестаёт быть собой. Нарушение дозировки Сказка на одну ночь и сентиментальные утешения не работают — так тирана не убить, он лишь притворяется спящим. Чтобы полностью исцелиться, нужны трижды 3 года: Забыть о существовании тирана. Поверить, что ты — Человек. Снять проклятие с собственного сердца. Прерывая курс на 1000-й ночи, мы обрекаем себя проснуться утром 1001-го дня в том же страхе. Кулак вместо лекарства Советы «взять себя в руки» не действуют. Внутренний тиран слушает не окрики, а недосказанную сказку. Обрывая курс, мы бьём себя по открытой ране. Тиран просыпается голодным и требует новой казни — на этот раз нашей собственной. Биология души: почему именно 3 года 3 года — срок полного обновления клеток тела, когда старая боль из физической ткани превращается в память, а новый голос становится громче старого крика. Чтобы переписать «операционную систему» человека, нужен 3-летний непрерывный нарратив — без выходных, пропусков и отговорок. Задержка на «завтра» оставляет нас один на один с непредсказуемостью тирана. МОЛИТВА НА УТРО ПРЕРВАННОЙ СКАЗКИ Пусть я не боюсь начать сначала. Пусть я не боюсь признать, что 1000 ночей были не зря. Пусть я досчитаю до 1001. Пусть тиран внутри меня уснёт навсегда — Не потому, что я его победил, А потому, что я рассказал ему историю, которую он смог дослушать до конца. И утром 1002-го дня ты проснёшься не как спасённый, А как больше не нуждающийся в спасении. Необходим каждому, кто сбился со счёта, но готов начать сначала.

Трактат о стуке в дверь «Человек не должен спрашивать, в чём смысл его жизни, но скорее должен осознать, что он сам и есть тот, к кому обращён вопрос». — Виктор Франкл I. Представь человека, который всю жизнь стоит перед дверью. Он стучит и спрашивает: «Эй, там, внутри! Зачем я здесь? В чём смысл? Ответь!» Он стучит в юности — громко, требовательно. В зрелости — тише, усталее. В старости — почти шёпотом. И дверь молчит. И человек думает: мир жесток. Мир безразличен. Мир не отвечает. Но однажды он прикладывает ухо к двери. И слышит: стук — с его стороны. И голос — с его стороны. Это не он спрашивает у мира. Это мир всю жизнь стучал в него. II. Вот в чём переворот. Ты всю жизнь думал, что задаёшь вопрос. А ты — тот, кому его задали. Ты не истец, который требует у жизни объяснений. Ты — тот, у кого жизнь просит отчёта. Жизнь не обязана тебе смыслом. Это ты обязан ей смыслом. Это как перевернуть песочные часы. Всё твоё «почему» вдруг пересыпается в «что я сделаю». И песок начинает идти в другую сторону. И оказывается — он шёл. Просто ты держал часы вверх ногами. III. Ты ищешь смысл, как ищут клад. Где-то зарыт. Где-то спрятан. Надо найти карту, пройти путь, откопать. Но смысл — не клад. Смысл — это подпись. Ты не ищешь его. Ты его ставишь. Каждый день. Под каждым своим поступком. Под каждым утром, которое решил прожить, а не отбыть. Жизнь протягивает тебе чистый лист и говорит: «Напиши». А ты стоишь и спрашиваешь: «А что написать?» И жизнь отвечает: «Вот это сомнение — уже то, что ты пишешь». IV. Жизнь задаёт вопрос не словами. Слова — слишком просто. Она задаёт его обстоятельствами. Утро, когда ты выбираешь — встать к делу или отвернуться к стене, — это вопрос. Человек, которому плохо и который смотрит на тебя, — это вопрос. Работа, которая тебе дана. Любовь, которая тебе выпала. Потеря, которая тебя нашла. Всё это — вопросы. И ты отвечаешь не словами. Ты отвечаешь тем, что делаешь. Каждый твой шаг — это строчка в ответе. V. Но самый трудный вопрос жизнь задаёт тогда, когда отнимает всё. Когда нет ни дела, ни любви, ни утра. Когда остаётся только — быть. И там, на самом дне, человек думает: теперь вопросов нет. Теперь только пустота. Но и там вопрос есть. Последний. И самый главный: «Кем ты останешься, когда у тебя отняли всё?» На этот вопрос не отвечают тем, что имеют. На него отвечают тем, как несут то, что нельзя изменить. Как держат спину, когда держать больше нечем. Тот, кто писал эти строки, отвечал на этот вопрос там, где вопросы, казалось, кончаются. И он знает: даже когда у человека не остаётся ничего, у него остаётся последняя свобода — выбрать, кем быть в этом «ничего». VI. Осознать, что тебе задали вопрос, — значит осознать ответственность. Не ту свободу, которая говорит «хочу что хочу». А ту, которая говорит «я отвечаю». Смысл не сваливается с неба, как подарок. Смысл — это то, что ты несёшь. Не то, что жизнь даёт тебе. А то, что ты даёшь жизни. И в этом странное облегчение. Потому что пока ты ждёшь ответа — ты пуст. А когда начинаешь отвечать — ты наполняешься. Смысл не прячется от тебя. Он ждёт, пока ты перестанешь искать и начнёшь делать. VII. Так перестань стучать в дверь и спрашивать. Открой её. Это твоя дверь. Вернее — это ты и есть дверь. И то, что ты сделаешь сегодня, — и есть твой ответ миру. Смысл жизни не спрашивают. На него отвечают. Каждый день. Собой. И когда в последний раз жизнь задаст тебе вопрос, не ищи слов. Просто покажи ей прожитое. Это и будет ответ. Alın Ak / KaJe MeG

Или как судьба напилась и попала точно Однажды люди решили: пусть никто больше не теряется. И сделали всё одинаковым. Города. Дома. Квартиры. Ключи. Даже коты в разных городах были одинаковые и подозрительно смотрели на мир. Но традиция 31 декабря отмечать всё одинаково — перебор. Друзья решили вопрос кардинально — походом в баню. В том году вообще разнообразили. Сначала — баня. Потом — водка. Потом — мысль. Мысль была одна, и она была плохая: «А давай посадим Хирурга на самолёт в Ленинград». Никто не спросил — зачем. Хирург только пел. И оказался, как чурка, в другом городе. На той же улице. В том же доме. В той же квартире. Там, где всё одинаковое, даже ошибка — одинаковая. Ключ подошёл. В мире одинаковых замков это не чудо. Это градостроительство. Здесь жила Учительница. Учившая детей будущему, а своё поставившая на паузу. Всё знавшая. Кроме одного: как быть счастливой. Всё повидавшая, только не чужого Хирурга в постели. Пах баней. Улыбался во сне. Судьба вообще редко приходит в том виде, в котором её ждут. Обычно она приходит пьяная и без документов. И в эту секунду в её правильной, заученной, одинаковой жизни случилось то, чего не было в конспектах. Живое. Но не Рыба Заливная. Жених. Правильный до такой степени, что его не хотелось пробовать на вкус. Холодный, успешный, застывший в собственном желе. Красиво уложенный. Технически безупречный. И — несъедобный. Увидел Хирурга и произнёс себе приговор: «Какая гадость эта ваша заливная рыба!» Хирург был пьяный, живой и пел. Рыба Заливная не был пьяным с 1961 года. Не пел со школьного хора. А насчёт «живой» — вопрос дискуссионный. Кроме него — пели все. Хирург — про свой диагноз: «Со мною вот что происходит…» Единственная честная фраза за весь вечер. Без наркоза. Без скальпеля. Просто — вскрывает. Учительница — про то, что у людей спрашивать поздно: люди врут. Ясень молчит. И это — единственный честный ответ, который она получила за год. «Мне нравится, что вы больны не мной» — поёт она ему в глаза. И врёт. Так красиво, что даже музыка отвернулась. А Рыба Заливная не поёт. Потому что песня — это когда живой. Дома. Мебель. Ключи. Судьбы, разложенные по полочкам. Но не любовь. Любовь — это сбой. Ошибка. Ирония. Она приходит не по адресу, не вовремя, не к тому. И именно поэтому — точно. И с нею всё встанет на свои места. Куранты начнут бить двенадцать, и старый год отпустит, и снег ляжет на одинаковые крыши. Зная финал, 31 декабря мы смотрим на случайность уже не как на роковую, а вспоминаем Хирурга. Чтобы сказать ему: «С лёгким паром!» Пусть ваша ошибка найдёт вас по нужному адресу. Alın Ak / KaJe MeG

История о человеке, который решил украсть Солнце. (Посвящается Свету. Лишь одна искренняя оценка таланта способна вдохновить поэта на ответ в таком высоком регистре. Доброе утро, Солнце!) Не жил, а просто был человек, кто верил, что всё на свете покупается: невеста, любовь, традиция, даже настроение на завтра. «Товарищ». С этими кавычками он будто сам себя держал на дистанции от любой неловкости: мол, должность обязывает, а душа не при делах. У него было всё: машина, план, финский холодильник — предмет особой гордости. Не хватало только двух вещей: чувства юмора и невесты. Первое ему было и не нужно, второе он решил приобрести. По протоколу. И тут появилось Солнце, затмившее настоящее. Пусть только в фильме. Студентка, комсомолка, спортсменка и, наконец, просто красавица. «Товарища» ударило током, то есть светом солнечных лучей. Его осенило: беру. Назвал это «древним, красивым обычаем». Обычаи как обычаи — крадут не спрашивая. Дядя, обычаи «чтящий», недаром для этого нанял… ну, как профессионалов… С именами честными, как паспорт. Причём «Бывалый» тут явно для того, чтобы в компании было хоть одно слово с надеждой. Но в плане их — дыра. Дыра была размером в одно Солнце. Они сторожат — убегает. Ловят — теряют. Похищение становится видом спорта, в котором Солнце ведёт с сухим счётом. К тому же дразнит их: «Где-то на севере диком живут медведи и трутся об земную ось…» Трое — кружат и кружат на месте. Медведи, и те перспективнее. Зачем этим «султанам» иметь трёх жён, когда с одной студенткой-Солнцем вопрос не решён? Горе-арифметика. Появляется ослик. Не герой эпоса, не транспорт, а просто живое существо, которому происходящее кажется слегка нелепым. Он не комментирует, не спорит, не строит планов. Он просто стоит, слегка косит глазом. Когда слишком много суеты, самое правильное — постоять и посмотреть. Рядом — Фольклорист. Человек в очках и с блокнотом, пришедший в горы за сбором фольклора, который случился и с ним самим. Сначала он не понимает ничего. Потом — всё сразу. Промежуток между «ничего» и «всё» занимает ровно один взгляд на Солнце. И очки становятся не нужны. Ходил по жизни на цыпочках — полез в горы. Блокнот забыт. Конспект сгорел. Фольклорист становится джигитом. Потому что любовь — вот и весь фольклор. Финал справедлив, как хороший тост: За Невесту — с фольклором. За Фольклориста — с осликом. За «Товарища» — без должности, без холодильника финского и больше не повторяющего вдохновенные тосты. Никто никого не купил. Никто никого не украл. Просто настоящее солнце чуть-чуть сместилось. И стало светлее. Смотрим это снова и снова. И оформляем по протоколу: есть всё-таки вещи, «товарищи», которые украсть невозможно. Смех. Достоинство. И Солнце, выбирающее, с кем идти по дороге. Солнце нельзя украсть. Его можно только впустить. А ослика — можно просто погладить. И сразу станет спокойнее. P.S. Так пьётся ли за то, чтобы наши желания совпадали с возможностями? Или за то, чтобы тот, кто нам мешает — тому и помешал? Alın Ak / KaJe MeG

Было время — он был огнём. Не тем, что кричит, как солнце. А тихим. Синим. Звёздным — светом, который не слепит. Когда массивная звезда выдохнула в последний раз, Он не упал метеором — с рёвом и хвостом. А осыпался пылью. Незаметной, как забытое имя. Пылью, которую никогда не замечает праздный взгляд. Не золото. Не железо. Четырёхвалентный. Неприметный. Звезда выдохнула его в ледяной вакуум, И он забыл, что когда-то был огнём. Он лёг на молодую Землю, вошёл в состав пород и минералов, И тихо решил: «Я устал быть пламенем. Я хочу быть окном». Миллионы лет он лежал на диких пляжах, В кварцевом песке, который никуда не спешит, Который веками пересчитывает волны — и ни разу не ошибся в счёте. Волны делали зёрна мельче, Ветер шлифовал края, Время отмывало их до скрипа между пальцами. Потом человек нашёл его снова — в песке и камне. И вернул в печь, в тот самый огонь, от которого он когда-то ушёл. Он не сопротивлялся. Стекло — это песок, Который огонь лишил прежнего порядка, Чтобы человек мог наконец смотреть сквозь него — видеть мир… и своё отражение. Не алмаз, что режет. Не золото, что требует взгляда. А окно — тот, через кого смотрят. А потом из него вырастили кристалл и нарезали на пластины, Прожили линии тоньше волоса, Добавили примеси — и сказали: «Считай». И он не возмутился. Продолжил своё древнее дело: помогать одному увидеть другого. Его можно встретить в трёх обликах — и ни в одном он не гордится собой: В песочных часах, где он учит нас ждать. В оконном стекле, по которому стекает дождь. На экране который сейчас перед тобой. Он не герой. Он — поверхность, которая исчезает, чтобы взгляд дошёл до другого. Прозрачность, без которой не разглядеть правду. Пепел оседает в породе. Порода становится песком. Песок — стеклом. Стекло — окном. Какую пыль несёшь в себе ты, прежде чем стать прозрачным? Alın Ak / KaJe MeG

Жили-были двое. Окно в окно. Между ними была не любовь. Хуже. Привычка быть живым рядом с другим живым. Делили хлеб. Знали, где у кого какая родинка. Мальчику в глаз попал осколок. Не от взрыва гранаты. А того первого зеркала — где всё живое выглядит глупым. Любовь — слабостью. Верность — договором, который пора пересмотреть... Осколок вошёл без крови. Наутро он проснулся другим. — Ты стала какая-то... — сказал он ей. — Обычная. Сказал это и сам поверил. Потому что когда в сердце лёд, весь мир кажется недостаточно горячим для тебя. В тот же день за ним приехала и она. Снежная королева не крадёт. Она никогда не крадёт. Она приходит только к тем, кто уже сам выставил себя за дверь. Она просто предлагает то, от чего нельзя отказаться, если ты уже предатель: — Я дам тебе мир, где тебя никто никогда больше не ранит. Кто откажется? Она целует дважды. Первый раз — умирает детство. Ты забываешь вкус хлеба, который делил пополам. Второй раз — умирает человек. Ты забываешь имя той, что стояла за твоей спиной, когда весь мир был против. Третьего раза она не делает. Третий — убивает. А ей нужен живой. Ей скучно одной править идеальным ничем. Привезла его в свой дворец изо льда. Там тишина. Слышно, как от холода трескается твоя молодость - ОДНА ОДИНОКАЯ. Где не за что зацепиться взглядом. И льдины. Острые, как бритва. Чистые. — Сложи слово В-Е-Ч-Н-О-С-Т-Ь, — и ты свободен. И он начал складывать. Кровавыми пальцами. А получается только ОДИН. Потому что из льда можно сложить только одиночество. А девочка идёт за ним. Не потому, что она сильная. А потому, что она — Влюблённая. У неё отнимают всё по дороге. Сад отнимает детство. Принц с принцессой отнимают надежду, показывая, что можно жить и без него, тепло и сытно. Разбойники отнимают страх — когда к горлу приставляют нож, ты перестаёшь бояться будущего. В конце у неё не остаётся ничего. Ни обуви. Ни хлеба. Ни слов. Одно босое, избитое, упрямое сердце, которое стучит: там. Он. Там. То сердце, которое находит и открывает дворцы. Сидит он. Чужой. Ледяной. Не поднимает глаз. Он занят. Складывает своё НИЧТО. Подошла. Села рядом. И положила свою голову ему на плечо. Молча. Её щека была живой. Горячей. Солёной от дороги. И лёд под этой щекой — на его плече, на его шее, на его груди — начал таять. Медленно. Капля за каплей. Шипя, как будто раскалённое железо опустили в снег. Осколок в его сердце дрогнул. И треснул. От того, что к нему прикоснулось что-то, что не требовало ничего взамен. Ему стало больно. Дико больно. Так больно, как бывает только когда отмороженную руку обняла тёплая вода. Он вздрогнул. И заплакал. Первый раз с тех пор, как попал сюда. — Где ты была так долго? Она не ответила. Взяла его ледяные руки в свои и стала дышать на них. Как дышат на руки ребёнку. За ними без интереса смотрела Королева. Не препятствовала. Зачем держать тех, кто выбрал мучиться? Она просто стояла в своём дворце, который был её вселенной, и впервые поняла, почему он такой холодный. Потому что в нём никто никогда ни к кому не прикасался просто так. Alın Ak / KaJe MeG

Всякая таблетка — и лекарство, и яд. Разница в дозе и в том, что ты принёс с собой: усталость, голод, вчерашнее. Молекуле всё равно, зачем ты её проглотил. Она растворяется и вступает в реакцию. А ты ждёшь. И не знаешь: это спасение или начало новой зависимости. Фармакология — не магия. Это договор. Ты пускаешь молекулу к рецептору, а она перестраивает тебя изнутри. У любой сделки есть комиссия. О некоторых узнаёшь слишком поздно. Парацетамол Он не лечит. Он говорит мозгу: перестань кричать. Боль остаётся. Ты просто глохнешь на одно ухо. А печень в это время разгребает токсичный метаболит. Тихо. Своими клетками. Цена тишины — чужая ткань. Антидепрессанты Не счастье. Возможность перестать проваливаться. Убирают дно. Но иногда вместе с пропастью исчезает способность летать. Мир становится ровным. Тусклым. Безопасным. Это не радость. Это перестройка гравитации. И бросить резко — нельзя. Тело перестраивалось месяцами. Уважай это. Кофеин Не бодрость. Кредит. Утром берёшь у вечера. Вечером — у завтрашнего утра. Проценты капают. В какой-то момент чашка уже не даёт ничего — просто возвращает в норму, из которой ты сам себя вывел. Долг никуда не делся. Ты просто перестал его видеть. Адреналин Зрачки шире. Сердце быстрее. Кровь — к мышцам. Тело готовится драться со львом. Льва нет. Есть дедлайн. Письмо с пометкой «срочно». Уведомление. Тело платит настоящими ресурсами за воображаемую угрозу. Сосуды изнашиваются. А хищника так и не было. Что не обманешь Толерантность. Рецептор прячется. Прежняя доза молчит. Нужна большая. Отмена. Тело не мстит. Оно судорожно ищет равновесие без того, к чему привыкло. Время. Путь назад всегда длиннее пути вперёд. Молекулы уже вышли, а система ещё перестраивается. Неделями. Месяцами. Токсичность не кричит. Она копится под видом обычной усталости. Печень не запишет тебе гневное голосовое. Просто тихо исчерпает резервы. А потом вернутся вкус еды. Запах дождя. Радость без посредников. Не сразу. Никогда не сразу. Торг с телом возможен. Но тело ведёт счёт. Alın Ak / KaJe MeG

«Ögey ana»: Часы, которые заводят надежду (Эссе по мотивам легендарного азербайджанского фильма 1958 года о единственном пути превращения Мачехи в Маму) Он знал только одно слово. «Мама». Так он называл портрет женщины, которая родила его — и рано ушла. Он был сиротой. И твёрдо знал: женщина, которую привёл из города отец, — не она. Пришедшая в их горное село Врачом. Из тех, кто лечит не только рецептами. Теплом. Терпением. Временем. Он мог бы стать второгодником. Всё лето корпел над учебниками — теми, по которым в дневнике красовались двойки. А когда пришло время ехать с отцом, инженером-строителем, в горы, — она не пустила. Из ответственности перед его образованием. Для неё это было как диагноз: точный, взвешенный, обжалованию не подлежит. Но мальчишка слышит этот диагноз как приговор. А её заботу — как происки Мачехи. Он оттолкнул её хлёсткими словами. Вернул часы, подаренные ею с такой любовью. Она приняла их молча. И не перестала любить. Настал сезон глухого непонимания. Со злым взглядом исподлобья. С молчанием за столом. По законам физики тот, кого оттолкнули, отдаляется. Материнская забота нарушает законы физики: она не отстранилась. Она придвинулась ближе. Не требовала. Но мечтала о любви, которая уместилась бы в одно ёмкое слово: «Мама». Она просто оставалась собою. Лечила больных. Готовила еду. Хранила дом. Ждала радостных дней. А пришли беды. Её маленькая дочь Джамиля упала в бурную горную реку. По его вине. По его недосмотру. Девочку спасли. Но она горела в горячке и бредила. Совесть — это груз, который не оставишь лежать у воды. Он не давит на плечи. Он выжигает грудь. И этот груз отправил его высоко в горы — за диким шиповником. Он решил искупить вину — вернуть покой своей душе. Принести на рассвете собранные красные ягоды — чтобы сбить огненный жар сестры. Он пошёл за ягодами цвета крови. И едва не отдал свою. Гора не прощает суеты. На крутом склоне прогремел оползень. Посыпались грохотом камни. Он лежал на операционном столе в сельской больнице. Белый, как известняк. Ему нужна была кровь. И на соседнюю койку, не раздумывая, легла сама Мачеха, Врач. Её кровь — тёплая, чистая — сделала своё дело. По капле. Терпеливо. Он открыл глаза. И увидел бледное, осунувшееся лицо. И часы те самые, "тикающие", на груди у неё — у самого сердца. Она носила их там всё это время. Заводила каждый день — как заводят надежду. Пока он её отталкивал, они шли. Отсчитывали время до часа, когда он её простит. И он тихо сказал одно бесценное слово: — Мама. Впервые — не портрету. Живому лицу. Потому что мама — это не только та, кто дала жизнь по праву природы. Мама — это та, кто осталась. Вопреки твоим двойкам. После случая у речки. После взрыва. Та, кто поделилась своей жизнью, когда твоя почти вытекла на камни. «Мачеха» — слово, которым он держал расстояние. «Мама» — слово, которым он наконец разрешил ей войти. Разница между ними — в том, кто остаётся рядом, когда ты делаешь всё, чтобы тебя не любили. А часы теперь заводил он. Каждый день. Как заводят надежду. Для той, кто всё это время — сквозь молчание, обиду и трудное узнавание — заводила их для него. Alın Ak / KaJe MeG